1.1.1 Важные понятия теории игр

Теория игр — это математическая теория, используемая для анализа ситуаций стратегического взаимодействия между рациональными агентами, принимающими решения. Первоначально разработанная Джоном фон Нейманом и Оскаром Моргенштерном в их фундаментальной работе Theory of Games and Economic Behavior (morgenstern1944?), теория игр впоследствии эволюционировала и охватила широкий спектр приложений в экономике, биологии, политической науке и социологии (Gintis, 2009a; osborne2004?). Она предоставляет инструменты для изучения того, как индивиды или группы принимают решения в условиях, когда их результаты зависят не только от собственных действий, но и от действий других. Базовыми элементами теории игр являются игры, игроки, стратегии, выигрыши (выплаты) и равновесия (Zamir, Maschler, & Solan, 2013).

Стратегическая игра в теории игр определяется как формальная модель \[ G = (N, S, P), \] где:

• \(N\) — множество игроков;
• \(S = (S_1, S_2, \dots, S_n)\) — наборы стратегий игроков, где \(S_i\) обозначает множество стратегий, доступных игроку \(i\);
• \(P = (P_1, P_2, \dots, P_n)\) — функции выигрыша, где \[ P_i : S_1 \times S_2 \times \dots \times S_n \rightarrow \mathbb{R} \] задаёт полезность игрока \(i\) при заданном профиле стратегий (myerson1991?).

Стратегия \(s_i \in S_i\) представляет собой полный план действий, которому игрок следует в любой возможной ситуации, возникающей в рамках игры. Выигрыши отражают вознаграждения, которые игроки получают в зависимости от комбинации стратегий, выбранных всеми участниками.

Одним из центральных понятий теории игр является равновесие, при котором ни один игрок не имеет стимула в одностороннем порядке изменять свою стратегию, учитывая стратегии других игроков. Наиболее известным понятием равновесия является равновесие Нэша (РН), введённое Джоном Нэшем в начале 1950-х годов (nash1950?). Профиль стратегий \((s_1^*, s_2^*, \dots, s_n^*)\) образует равновесие Нэша, если для каждого игрока \(i\) выполняется следующее условие: \[ P_i(s_i^*, s_{-i}^*) \geq P_i(s_i, s_{-i}^*) \quad \forall s_i \in S_i. \]

Здесь:

• \(P_i\) — функция выигрыша игрока \(i\);
• \(s_i^*\) — стратегия, выбранная игроком \(i\) в равновесии;
• \(s_{-i}^*\) — профиль стратегий всех остальных игроков, кроме \(i\).

Это неравенство означает, что игрок \(i\) не может увеличить свой выигрыш, односторонне отклоняясь от стратегии \(s_i^*\) к любой другой допустимой стратегии \(s_i\).

Роберт Ауманн в 1974 году ввёл понятие коррелированного равновесия (КР) (Aumann, 1974). Это обобщение равновесия Нэша позволяет игрокам координировать свои стратегии посредством сигналов от доверенного посредника. В отличие от равновесия Нэша, в котором игроки действуют независимо, КР допускает корреляцию стратегий через доступную обоим игрокам информацию. В рамках КР случайный сигнал рекомендует каждому игроку стратегию, и игроки следуют этой рекомендации. Формально КР удовлетворяет следующему условию: \[ \sum_{s'*{-i}} q(s_i, s'*{-i}) \cdot \bigl[P_i(s_i, s'_{-i}) - P_i(s'*i, s'*{-i})\bigr] \geq 0 \quad \forall s_i, s'_i. \]

Здесь:

• \(q(s_i, s'*{-i})\) — вероятность того, что посредник рекомендует стратегию \(s_i\) игроку \(i\) и профиль стратегий \(s'*{-i}\) остальным игрокам;
• \(P_i(s_i, s'*{-i})\) — выигрыш игрока \(i\), если он выбирает стратегию \(s_i\), а остальные игроки выбирают \(s'*{-i}\).

Это неравенство гарантирует, что ожидаемый выигрыш от следования рекомендации не меньше, чем ожидаемый выигрыш от отклонения от неё.

Как отмечал экономист Роджер Майерсон:

«Если на других планетах существует разумная жизнь, то в большинстве из них коррелированное равновесие было бы открыто раньше, чем равновесие Нэша» (Solan & Vohra, n.d.).

КР может рассматриваться как более естественное понятие по сравнению с РН, поскольку его математическая простота и опора на координацию делают его более легко обнаружимым. Майерсон утверждал, что приоритет, отданный равновесию Нэша в научной традиции, мог быть результатом исторической случайности, а не отражением его фундаментальной значимости. В обществах или цивилизациях, где кооперативное поведение поощряется или широко распространены внешние посредники, КР может выступать более интуитивной отправной точкой для анализа стратегических взаимодействий.

В области эволюционной биологии Джон Мейнард Смит и Роберт Прайс в 1973 году ввели понятие эволюционно стабильной стратегии (ЭСС) (maynard1973?). ЭСС — это стратегия \(s^*\), устойчивая к «вторжению» мутантных стратегий, и удовлетворяющая следующему условию: \[ P(s^*, s^*) > P(s', s^*) \quad \text{или} \quad \bigl[P(s^*, s^*) = P(s', s^*) \ \text{и} \ P(s^*, s') > P(s', s')\bigr]. \] Здесь:

• \(P(s^*, s^*)\) — выигрыш, когда и резидент, и захватчик используют стратегию \(s^*\);
• \(P(s', s^*)\) — выигрыш мутанта, использующего стратегию \(s'\), против резидента, придерживающегося стратегии \(s^*\).

Помимо РН, КР и ЭСС, в теории игр были разработаны и другие концепции равновесия, включая совершенное по подыграм (selten1965?), последовательное (sequential) (kreps1982?), байесовское (fudenberg1991?), равновесие дрожащей руки (selten1975?) и другие. Эти уточнения направлены на устранение ограничений равновесия Нэша, особенно в динамических играх. В настоящей диссертации мы сосредоточимся на КР и ЭСС и немного затронем совершенное байесовское равновесие в развёрнутых играх.

Стоит сказать про формы представления игр: нормальную (матричную, стратегическую) и развёрнутую. Игра в нормальной форме фиксирует статичную картину равновесия, когда все участники уже приняли решения и получили выплаты по их итогам. Игра в развёрнутой форме часто похожа на дерево, где каждый узел — принятие решения одним из игроков. Её основная характеристика — отражение последовательности ходов.

Игра «Дилемма заключённого» в нормальной форме

Также важно другое различение — статических (one-shot) и динамических игр. Оно отражает не форму представления игры, а характер принятия решений игроками в ней. В статических играх решение принимается одновременно и без знания действий других. В динамических — решения последовательны и наблюдаемы обоими игроками. Шахматы — пример такой динамической стратегической ситуации. Важно, что динамические игры могут быть разными: играми в развёрнутой форме, где видна последовательность ходов, повторяющимися играми вроде «Дилеммы заключённого» и другими.

Ещё одно важное для нас различение — полнота информации в динамических играх. Если каждый игрок видит все предыдущие ходы другого игрока или знает, информация в игре полная, а если один из игроков не различает состояния игры (вроде «типа» оппонента), то неполная. Эти различения станут особенно важными при анализе теории правил-в-равновесии в Главе 2.

В целом, проблемы координации и кооперации фундаментальны для социальной философии со времён Гоббса (Hobbes, 2016), а теория игр стала незаменимым инструментом их анализа благодаря своей аналитической строгости и концептуальной ясности.

Проблемы координации возникают, когда индивидам или группам необходимо выбрать одно из нескольких возможных равновесий. Например, по какой стороне дороги ездить. Это создаёт неопределённость относительно того, какое решение будет реализовано. Подобные проблемы отражают ситуации, в которых все стороны выигрывают от согласованных действий, но испытывают трудности с выбором конкретного варианта. Если есть дорога с двумя полосами, то нужно выбрать, по какой стороне ездить всем, чтобы избежать аварий. Важно, что в проблемах координации индивидуальный и общий интерес совпадают — ехать по правой стороне выгодно и каждому отдельному водителю и популяции в целом (Bicchieri, 2005).

Проблемы кооперации, напротив, подчёркивают конфликт между индивидуальной рациональностью и коллективной выгодой: взаимная кооперация обеспечивает лучший результат для всех, однако индивидуальный эгоизм может приводить к социально неэффективным исходам. Например, перевыпас скота на общем пастбище, когда разные пастухи максимизируют индивидуальную полезность, в сумме истощая общий ресурс (ostrom1990?). Равновесие Нэша здесь хуже кооперативного, когда используют общий ресурс ограниченно. Такие проблемы часто требуют механизмов принуждения или ограничения.

Примерами проблем координации и кооперации служат классические игры, такие как «Битва полов» и «Дилемма заключённого». В первой супруги координируют выбор совместного досуга, который устроил бы всех, а во второй два заключённых независимо решают, сотрудничать ли друг с другом или выдать партнёра полиции. Матрицы выигрышей этих игр представлены ниже⁶.

Чтобы проиллюстрировать различия между концепциями равновесия при решении проблем координации, рассмотрим игру «Битва полов» в рамках чистого РН, смешанного РН и КР.

В чистых стратегиях существуют два равновесия Нэша: оба игрока выбирают либо балет, либо футбол. Эти равновесия обеспечивают идеальную координацию, но по своей сути несправедливы, поскольку один игрок всегда получает не то, что хочет.

Существует также смешанное, то есть вероятностное РН. Пусть муж выбирает балет с вероятностью \(p\) и футбол с вероятностью \(1-p\), а жена выбирает балет с вероятностью \(q\) и футбол с вероятностью \(1-q\). Используя принцип безразличия, согласно которому игрок рандомизирует свои стратегии таким образом, чтобы противник был безразличен к доступным стратегиям, получаем: \[ 2q = 1 - q \Rightarrow q = \frac{1}{3}, \] \[ p = \frac{2}{3}. \] В КР публичный сигнал (например, подбрасывание честной монеты) рекомендует обоим игрокам пойти либо на балет, либо на футбол с равной вероятностью, обеспечивая ожидаемый выигрыш \(1.5\) каждому игроку. КР помогает игрокам получать более высокие выигрыши и справедливость по сравнению как с чистым, так и со смешанным РН, используя общую случайность или коммуникацию (Vanderschraaf, 1995).

Чтобы продемонстрировать, как сигнал влияет на структуру выигрышей, добавим стратегию Следовать сигналу, где игроки выбирают стратегию на основе подбрасывания монеты (Орел = Балет, Решка = Футбол). Это легитимно, поскольку КР — это РН в расширенной игре с дополнительным набором стратегий (Gintis, 2009b, 2009a).

Расширенная игровая матрица принимает следующий вид:

Профиль стратегий \((FS, FS)\) образует РН в расширенной игре, где \(FS\) обозначает стратегию следовать сигналу. КР тем самым может быть представлено как РН в расширенной игре, но при этом оно лучше отражает реальные координационные механизмы.

Возвращаясь к проблемам координации, философ науки Кейлин О’Коннор различает коррелятивные и комплементарные проблемы координации (O’Connor, 2019). В первых успешная координация требует выбора одинаковых действий, во вторых — различных. Например, чтобы избежать столкновения, водителям на разных полосах дороги нужно ехать по правой стороне дороги. А для того, чтобы хорошо подготовиться к вечеринке, одному нужно прибраться в квартире, а другому — заказать пиццу. В первом случае успешная координация зависит от выбора одного и того же действия, во втором — разных.

Теория конвенций Дэвида Льюиса, рассматриваемая в следующем разделе, предлагает систематическое объяснение того, каким образом такие координационные равновесия возникают и закрепляются.

1.1.2 Координационное равновесие: традиция «конвенций» Дэвида Льюиса

Интеллектуальная атмосфера, в которой создавалась работа Дэвила Льюиса Convention, была в значительной степени сосредоточена на вопросах языка, значения и социального поведения.

В середине XX века интерес к влиянию социальных практик на лингвистическое значение неуклонно возрастал, поскольку такие философы, как Уиллард Куайн (quine1960?) и Людвиг Витгенштейн (wittgenstein1953?), утверждали, что значение возникает из совместного употребления внутри сообщества. Витгенштейн подчёркивал, что значение языка формируется через публичное использование, а не задаётся какими-либо внутренними семантическими свойствами. Продолжая эту традицию, Льюис стремился объяснить, каким образом языковые конвенции формируются, стабилизируются и сохраняются в сообществах, предложив систематическое описание их развития во времени. Концептуализируя значение слов как координированное поведение, Льюис заложил основания для понимания языка как социально организованной деятельности, а не как врождённой или сугубо индивидуалистической способности.

Дух времени аналитической философии 1960-х годов был связан с переосмыслением наследия логического позитивизма, который с помощью формальной логики и эмпирической верификации определял значение через аналитически истинные высказывания или эмпирически проверяемые утверждения (Godfrey-Smith, 2003). Однако к 1960-м годам критика со стороны Куайна, Патнэма и других философов поставила под сомнение этот подход — в особенности различие между аналитическими и синтетическими истинами, где первые считались истинными в силу значения, а вторые — в силу их отношения к миру.

Куайн отвергал традиционные представления о необходимости и аналитичности, утверждая, что онтологические обязательства встроены в теории и язык (quine1951?; quine1960?; quine1969?), и подчёркивал роль эмпирических данных и прагматических соображений в формировании убеждений. Его критика аналитичности акцентировала изменяемость языка, показывая, что конвенции являются подвижными, а не фиксированными. Мысленный эксперимент Патнэма «Двойная Земля»⁷ развил эти идеи далее, отстаивая семантический экстернализм — позицию, согласно которой значение слов зависит от внешних фактов, а не только от ментальных состояний, — тем самым бросая вызов интерналистским теориям значения и подчёркивая роль внешних факторов в языковых практиках. В результате конвенции понимаются как зависящие от контекста и окружающей среды, выходя за рамки чисто внутренних или необходимых определений.

Теория конвенций Льюиса стала ответом на этот интеллектуальный сдвиг, подчёркивая контингентный характер значения. Конвенции возникают как произвольные, но устойчивые решения проблем координации, отражая более прагматичное и гибкое понимание языкового значения и социальных практик. Согласно Льюису, даже самые строгие обычаи начинались как случайные поведенческие паттерны, которые могли бы быть иными, но усиливались с каждой итерацией.

Ещё одной важной философской проблемой, к которой обращался Льюис, была онтология социальных правил и норм, находящаяся под сильным влиянием работ Юма. Льюис развил юмовскую идею о том, что конвенции могут возникать и сохраняться даже при отсутствии централизованного принуждения. Он утверждал, что конвенции являются самоподдерживающимися: после их установления у индивидов нет причин отклоняться от них, пока остальные продолжают им следовать. Главное расхождение с Юмом состояло в акценте на рациональности агентов как источнике такого конформизма, тогда как Юм подчёркивал роль психологической привычки.

Примером может служить развитие денег как средства обмена. Изначально в качестве валюты использовались различные объекты — скот, раковины или металлические монеты. Со временем бумажные деньги получили широкое признание не из-за внутренней ценности, а потому, что люди ожидали, что другие будут принимать их в обмене. Этот вывод впоследствии оказал влияние на теории спонтанного порядка и децентрализованных систем в политической философии и экономике, в частности у Фридриха Хайека (hayek1973?). Объясняя конвенции как естественные результаты повторяющихся социальных взаимодействий, Льюис внёс вклад в более широкое понимание того, как нормы, институты и языковые практики могут возникать органически, без явного замысла или принуждения.

Если проблемы значения, языка и конвенциональности были теми вопросами, которые Льюис стремился решить, а юмовское понимание конвенций — ресурсом аргументации, ему всё же требовался инструмент для построения этого аргумента. Таким инструментом стала теория игр (vonneumann1944?), а в особенности подход Томаса Шеллинга к стратегическому взаимодействию в играх со «смешанными мотивами» (mixed-motive games) и идея «фокальных точек» (Schelling, 1980).

Работы Шеллинга отличались от преобладавшего в теории игр акцента на играх с нулевой суммой, где всегда есть победитель и проигравший. Шеллинг показал, что реальные взаимодействия часто характеризуются «смешанными мотивами», в которых интересы участников одновременно и конфликтуют, и совпадают. Он критиковал ограничения сугубо математического анализа стратегического взаимодействия и отстаивал необходимость эмпирических исследований условий, формирующих поведение, в частности возможности коммуникации и наличия очевидных (salient) альтернатив (Schelling, 1980). Этот расширенный взгляд, включающий как конфликт, так и кооперацию, охватывал именно те феномены сотрудничества и координации, которые привлекли Льюиса в контексте проблемы социальных конвенций.

Ещё одним важным вкладом стало понятие фокальных точек — решений, к которым индивиды естественным образом склоняются в координационных играх без явной коммуникации. Шеллинг продемонстрировал это в экспериментах, где участникам предлагалось выбрать место встречи в Нью-Йорке без предварительной договорённости: подавляющее большинство выбирало полдень на Центральном вокзале, несмотря на отсутствие каких-либо внутренних выигрышных преимуществ у этого места, но благодаря его культурной заметности (schelling1960?).

В исследовании чистых координационных игр Шеллинг анализировал взаимодействия, в которых интересы игроков совпадают, но отсутствует коммуникация, например выбор одинаковых чисел ради вознаграждения. Участники часто сходились на очевидных вариантах, таких как число \(1\), благодаря его свойству как наименьшего положительного целого (schelling1960?). Работы Шеллинга также уточнили концепцию равновесия Нэша, показав, каким образом фокальные точки помогают выделять устойчивые и заметные исходы среди множества равновесий Нэша (Lewis, 2008, p. 78).

Льюис формализовал идеи Шеллинга в теории конвенций, определив их как решения повторяющихся проблем координации, в которых агенты сходятся на фокальных точках благодаря взаимным ожиданиям (Lewis, 2008, p. 43). Конвенции опираются на внешние стимулы, такие как избегание провалов координации, а не на внутренние обязательства. Льюис также подчёркивал, что сама коммуникация является координационной игрой, в которой сигналы получают значение через разделяемые конвенции (Lewis, 2008, p. 95).

Одной из центральных идей, заимствованных Льюисом у Шеллинга, является понятие фокальной точки, или «салентности» (salience, которую дальше мы будем называть «очевидностью»). Он показал, что социальные конвенции возникают как фокальные точки координации. Так, во многих обществах люди ездят по одной стороне дороги не из-за внутреннего предпочтения именно этой стороны, а потому, что универсальное следование одной конвенции обеспечивает безопасность и предсказуемость. Развивая эту мысль, Льюис утверждает, что агенты выбирают наиболее «очевидную» конвенцию — ту, которая «выделяется» среди альтернатив благодаря прецеденту, явному соглашению или внутренним свойствам. Согласно Льюису, «очевидность« — это субъективная психологическая характеристика, независимая от стратегической ситуации, которая управляет возникновением и поддержанием конвенций. В частности, Льюис анализирует, как конвенции возникают (динамика — через первоначальный выбор и последующее усиление «очевидности«) и почему им следуют (статика — из-за подавляющей заметности уже существующей конвенции, формирующей ожидание конформизма). Последователи Льюиса переосмысляют и формализуют понятие «очевидности» в эволюционном и информационном ключе (Gintis, 2007b; O’Connor, 2019, 2020; Skyrms, 2014; Vanderschraaf, 1995).

Ещё одним важным заимствованием у Шеллинга является роль ожиданий и самопринуждения в стратегическом равновесии. Шеллинг показал, что во многих координационных сценариях после установления равновесия отклонение становится иррациональным, поскольку издержки нескоординированных действий превышают потенциальные индивидуальные выгоды. Льюис развивает эту идею, определяя конвенции как самоподдерживающиеся: индивиды следуют им не из-за внешнего принуждения, а потому, что взаимные ожидания делают отклонение затратным. Это особенно наглядно проявляется в языковых конвенциях, где использование определённых слов и грамматических структур сохраняется благодаря ожиданию, что другие будут делать то же самое.

Кроме того, льюисовское понятие общего знания, являющееся фундаментальным для его теории конвенций, восходит к акценту Шеллинга на взаимной осведомлённости в стратегическом взаимодействии, тесно связанному с «очевидностью». Хотя у Шеллинга отсутствовала строгая формализация, он подчёркивал ключевую роль разделяемого понимания для успешной координации. Льюис развил эту идею, утверждая, что устойчивость конвенции требует не только фактического следования ей, но и признания её ожидаемым образцом поведения внутри группы, что делает возможным поддержание конвенций в больших популяциях.

1.1.3 Равновесие с модификаторами выплат: социальные нормы как слабое принуждение

1.1.4 Равновесие с модификатором выплат: сильное принуждение с \(\delta\)-параметрами

В работе «Институты и путь к современной экономике» Авнер Грейф предлагает определение института, в котором проблема санкций занимает центральное, но специфическое место. Исходная посылка Грейфа состоит в критике подхода «институты-как-правила», развитого Дугласом Нортом и Элинор Остром. Согласно Грейфу, отождествление институтов с правилами поведения несостоятельно, поскольку правила сами по себе не обладают принудительной силой. Правило — это лишь инструкция, которую можно игнорировать. Для объяснения устойчивости социального порядка необходимо ответить на вопрос, почему люди следуют правилам, а не вопрос о том, какие именно правила существуют. Этот сдвиг проблематики Грейф называет переходом от анализа правил к анализу мотивации.

Грейф определяет институт как систему социальных факторов, совместно порождающих регулярность поведения. В эту систему входят правила, убеждения, нормы и организации. Однако решающим элементом, обеспечивающим принудительную силу института, являются не правила сами по себе, а санкции. При этом санкции у Грейфа принципиально не экстернальны — они не добавляются к институту извне в виде издержек принуждения, а возникают эндогенно, как часть равновесного поведения самих агентов. Санкция — это не штраф, налагаемый внешним гарантом, а ожидаемая потеря будущих выгод от кооперации, которую агент несет в результате собственного решения обмануть. Грейф формулирует эту идею в модели магрибских купцов: санкция за обман — это исключение из сети и потеря всех будущих доходов от торговли внутри коалиции. Разрыв в приведенной стоимости ожидаемой полезности между честным агентом и обманщиком и есть та дельта, которая удерживает агента от оппортунизма.

Важно подчеркнуть, что у Грейфа санкция не постулируется, а выводится из структуры повторяющейся игры. Она не требует наличия государства, писаных законов или специализированных органов принуждения. Санкция возникает из самого факта, что агенты обладают способностью запоминать прошлое поведение контрагентов и координировать свои будущие действия на основе этой информации. Принудительная сила института, таким образом, коренится не во внешнем насилии, а в эндогенно сформированных ожиданиях. Это позволяет Грейфу объяснять возникновение порядка в ситуациях, где формальные правовые институты отсутствуют или неэффективны.

Вместе с тем, подход Грейфа обнаруживает границы. Санкция в его модели работает только при условии, что агенты уже обладают способностью к координации и обмену информацией. Сама эта способность — наличие сети, общих когнитивных категорий, механизмов выявления нарушителей — принимается как данность. Грейф не ставит вопроса о том, как возникает первичная способность налагать санкции, как формируются каналы информации и почему вероятность применения санкции может быть различной в разных контекстах. Его анализ блестяще объясняет устойчивость уже сложившихся институтов, но оставляет открытым вопрос о генезисе самой возможности принуждения. Таким образом, в традиции, представленной Грейфом, санкция является необходимым элементом определения института, однако источник этой санкции и условия ее надежности остаются экзогенными факторами, принимаемыми в качестве предпосылок модели.

В модели магрибских купцов Грейф формализует санкцию как разрыв в приведённой стоимости ожидаемой полезности между честным агентом и агентом, совершившим обман. Этот разрыв возникает эндогенно — из самого факта, что купцы координируют свои действия и отказываются нанимать агента, который когда-либо обманул любого члена коалиции. Центральное уравнение, определяющее условие честности агента, имеет вид:

\[V_h \geq \alpha + V_c^u\]

где \(V_h\) — приведённая стоимость ожидаемой полезности занятого честного агента, \(\alpha\) — немедленный выигрыш от обмана, а \(V_c^u\) — приведённая стоимость ожидаемой полезности безработного агента, однажды совершившего обман. Раскрывая это условие через уравнения Беллмана для \(V_h\), \(V_h^u\) и \(V_c^u\), Грейф получает выражение для минимальной заработной платы \(W^*\), при которой агенту выгодно быть честным. Ключевой результат состоит в том, что \(W^*\) монотонно убывает по \(h_h\) (вероятности найма честного агента) и монотонно возрастает по \(h_c\) (вероятности найма обманщика). В равновесии с коллективными санкциями \(h_c = 0\), что делает обман строго невыгодным.

Это принципиально отличается от того, как Элинор Остром и Дуглас Норт вводят санкции в свои модели. У Остром санкции — это параметры, которые исследователь добавляет в матрицу выигрышей, описывая экзогенно заданные «издержки мониторинга и принуждения». Она не выводит эти издержки из стратегического взаимодействия самих агентов; они постулируются как часть институционального контекста. У Грейфа, напротив, санкция — это эндогенное равновесное явление. Купцы не нанимают обманщика не потому, что им запрещает правило или это сопряжено с издержками, а потому что это их наилучший ответ на ожидаемое поведение других купцов. Разрыв в заработной плате (\(W_c^* > W_h^*\)) не назначается централизованно, а возникает как агрегированный результат децентрализованных решений. Грейф показывает, что при \(h_c = 0\) каждый купец строго предпочитает нанимать честного агента, и это предпочтение самоподдерживается.

Таким образом, можно выделить две различные традиции концептуализации санкций в институциональном анализе. Первая традиция, представленная Нортом и Остром, рассматривает санкции как экзогенные дельта-параметры — добавки к платежам, происхождение и устойчивость которых не объясняются в рамках модели. Вторая традиция, представленная Грейфом, рассматривает санкции как эндогенные равновесные феномены — они возникают из структуры ожиданий и стратегического поведения агентов.

В широком спектре институциональных теорий — от новой институциональной экономики до исторической политэкономии — институты трактуются как устойчивые паттерны стратегического поведения, поддерживаемые не только ожиданиями, но и механизмами исполнения (enforcement) (Greif & Kingston, 2011; calvert1995?; kandori1992?; greif2006?). В отличие от нормативных и эпистемических подходов вроде Биккиери и Гинтиса (Bicchieri, 2005; Gintis, 2009b), теории институтов-как-равновесий фокусируются не на том, почему агенты считают некоторое поведение обязательным, а на том, почему отклонение от равновесия становится невыгодным.

Например, Калверт (calvert1995?) приравнивает институт к равновесию, говоря, что «…нет отдельного животного, которое можно назвать институтом. Есть только рациональное поведение, обусловленное ожидаемым поведением других… “Институт” — это просто имя определённых частей отдельных видов равновесий».

Грейф же определяет институт как систему элементов, экзогенных для индивида, но эгдогенных для самой системы — верований, ожиданий и норм (greif2006?). «Правила» относятся к поведению, эндогенно мотивированному самопринуждающими (self-enforcing) верованиями и ожиданиями.

В подходе институтов-как-равновесий Грейфа «правила» координируют поведение — уточняют ожидания и определяют когнитивные категории, с помощью которых люди обуславливают своё поведение: знаки, символы и понятия.

Мотивируемое поведение зависит от когнитивных категорий и способности правил координировать ожидания, основанные на этих категориях. Мотивация, выраженная в самопринуждающих равновесиях (self-enforcing) зависит от правил — точнее, от когнитивных категорий, в терминах которых формулируются ожидания. Это значит, что институты-как-равновесия невозможны без правил.

Чтобы «правило» имело значение, поведение должно быть самопринуждающим и обусловленным видимыми аспектами ситуациями (Greif & Kingston, 2011).

Если правило предшествует равновесию (поскольку оно формирует ожидания, необходимые для равновесия), то эффективность правила не может исходить из самопринуждения (self-enforcement), поскольку оно служит следствием уже работающих ожиданий. Это создает проблему курицы и яйца — что появляется раньше: правило или равновесие.

Подход институтов-как-равновесий ставит теорию мотивации в центр исследования, тем самым эндогенизируя («делая внутренним») принуждение к следованию правилам.

Грейф и Кингстон считают, что несмотря на то, что правило может координировать действия агентов, в конечном счёте именно ожидаемое поведение других мотивирует поведение, а не само абстрактное правило.

С точки зрения институтов-как-равновесий, именно ожидаемое поведение других создаёт ограничения поведения, и это поведение должно быть объяснимо эндогенно как часть равновесия (Greif & Kingston, 2011). Ожидания создают ограничения, которые закрепляют поведение. Эти ожидания нужно отражать в равновесии, постольку они по сути определяют институт.

Теория Грейфа описывает ожидания как основу стратегических ограничений равновесия, однако он не говорит, что изначально мотивирует людей взаимно ожидать определенного исхода. Точнее, он принимает «исторический процесс» как данность, маскируя проблему «первоначального ожидания» (greif2006?). Для работы ожидания уже должна быть решена проблема выбора равновесия. А выбор равновесия, или процесс инститционального изменения — это выбор стратегических ограничений последующих взаимодействий, поэтому говорить, что ожиданию создают ограничения не вполне верно — скорее, они подкрепляют уже выбранные институциональные ограничения. Это, в свою очередь, говорит о том, что даже равновесное объяснение института уже в некоторой степени предполагает его существование как решённой проблемы выбора равновесия и не объясняет его появление из до-институционального состояния.

Согласно Грейфу и Кингстону, схождение мотивации — центральная проблема стабильности института в противовес проблеме выбора правил, минимизирующих «издержки», как это есть в подходе институтов-как-правил (Greif & Kingston, 2011). Это так, поскольку эффективность института, выразимая как низкие транзакционные издержки — это желаемый результат, а не проблема сама по себе. Проблема — в механизме, который создаёт эту эффективность, и для Грейфа и Кингстона это схождение мотивации агентов.

Общая интуиция этих подходов — что институт существует постольку, поскольку он трансформирует исходную стратегическую ситуацию, уменьшая привлекательность отклоняющихся стратегий. Формально это может быть представлено как вычитание из выигрыша отклонения величины \(\delta > 0\), интерпретируемой как санкция или потеря будущих возможностей. Важно подчеркнуть, что в данных теориях эндогенны не предпочтения и не нормы, а механизмы принуждения, возникающие из повторяющихся взаимодействий, репутационных эффектов, организационных форм или материальной инфраструктуры.

В работах Авнера Грейфа институты анализируются как равновесия в повторяющихся и взаимосвязанных играх, где устойчивость поведения обеспечивается через репутационные и коллективные санкции (greif2006?). Классический пример — торговые коалиции магрибских купцов, где нарушение контракта в одной сделке приводит к потере доступа к сети взаимодействий в будущем.

Формально Грейф моделирует ситуацию как повторяющуюся игру с неполной информацией, где ожидаемая полезность стратегии \(s_i\) для агента \(i\) имеет вид:

\[ U_i(s_i) = \sum_{t=0}^{\infty} \beta^t \mathbb{E}[\pi_i(s_i, s_{-i})] - \delta_i(s_i) \]

где \(\delta_i(s_i)\) отражает ожидаемые потери от репутационных санкций. Ключевой момент состоит в том, что \(\delta_i\) не задана экзогенно: она возникает из плотности и связности торговой сети, из способности агентов распространять информацию и координировать наказания.

В отличие от нормативных теорий, у Грейфа не требуется, чтобы агенты считали нарушение морально неправильным. Достаточно того, что санкции статистически надёжно следуют за отклонением. Институты у Грейфа — это равновесия, стабилизированные межвременной связностью санкций, а не интернализированными нормами.

[[00-inbox/greif2011]]

1.1.5 Критика традиции: выхолащивание нормативности и экономический империализм

Сёрл критикует идею равновесия, говоря, что, например, частная собственность в США изначально контролировалась федеральным законом 1862 года.
Важно, что, по словам Сёрла, закон был создан, насаждён и *принуждал* (enforce).
Сёрл говорит про принуждение как часть деонтических сил конститутивных правил. Также он говорит про блеф и что понятие равновесия не схватывает эти тонкости.
(с) проблема не в равновесии и не в его неприменимости, а в том, что оно здесь репрезентирует: эта ситуация описывается равновесием с блефом и дельта-параметром

Согласно Сёрлу, равновесный подход не способен создать и объяснить деонтологию: права и обязанности, служащие определяющей чертой институциональных фактов.

1.2.1 Институт как статусные функции и конститутивные правила: традиция Джона Сёрла

Сёрл считает, что институциональные факты — это статусные функции (присваивающие материальным объектам новый статус), а институты — это системы, делающие возможных создание и поддержанием статусных функций

Согласно Сёрлу, любая теория институтов — это теория статусных функций

Теория Джона Сёрла представляет собой фундаментальный вклад в философию общества, фокусируясь на онтологии социальных институтов. Разработанная в работах от «Речевых актов» (1969) до “Создания социального мира” (2010), она объясняет, как социальная реальность конструируется через коллективную интенциональность и язык, подчеркивая роль конститутивных правил в создании институциональных фактов с принудительной силой. Принудительная сила здесь понимается как деонтические полномочия — права, обязанности и санкции, которые обязывают индивидов к определенному поведению в контексте институтов, таких как деньги, брак или государство. Эта сила не физическая, а нормативная, возникающая из коллективного признания (J. Searle, 1995). Теория интегрирует элементы философии языка, разума и общества, предлагая унифицированный подход к пониманию, как «физические факты» (brute facts) преобразуются в «институциональные» через правила и статус-функции.

Интеллектуальные корни теории Сёрла уходят в аналитическую философию середины XX века. Он опирается на идеи Дж. Остина, чья теория речевых актов ввела понятие перформативов — высказываний, которые «создают» реальность (например, «объявляю вас мужем и женой”) (austin1962?). Сёрл развивает это, показывая, что перформативы лежат в основе институциональных фактов (searle1969?). Другим ключевым интеллектуальным источником идей Сёрла послужил Людвиг Витгенштейн, чьи идеи о языковых играх и правилах (wittgenstein1953?) Сёрл адаптирует для различия между регулятивными и конститутивными правилами. Витгенштейн подчеркивал, что значение возникает из использования, а Сёрл применяет это к социальным институтам, где правила не просто регулируют, но конституируют деятельность.

Влияние также заметно от Джона Ролза, чья статья “Two Concepts of Rules” (rawls1955?) ввела понятие конститутивных правил для игр вроде шахмат. Сёрл расширяет это на социальную реальность, включая принудительную силу институтов. В более широком контексте теория Сёрла повлияла на социальную онтологию, интегрируя ее с философией разума: коллективная интенциональность — это биологическая способность, возникшая эволюционно, что, по мнению Сёрла, связывает социальное с естественными науками (J. Searle, 2010). В русскоязычном академическом дискурсе влияние Сёрла видно в работах по социальной философии, где его идеи адаптируются для анализа власти и институтов, подчеркивая роль языка в создании нормативных структур (baidlaeva2014?; nikitin2019?).

Теория Сёрла также перекликается с критической теорией, хотя он отвергает редукционизм марксизма или структурализма. Вместо этого он предлагает натуралистический подход: социальные факты объективны эпистемически, несмотря на их субъективную онтологию — зависимость от ментальных состояний (searle2006?).

Центральным элементом теории Сёрла является различие между регулятивными и конститутивными правилами. Регулятивные правила регулируют уже существующие формы поведения (например, “не ходи по траве”), имея форму “Делай X” или “Если Y, то делай X” (Searle, 1969). Конститутивные правила, напротив, создают новые формы поведения, делая возможными институциональные факты. Их форма – “X считается Y в контексте C”, где X – brute fact (например, кусок бумаги), Y – статус-функция (например, деньги), а C – институциональный контекст (например, экономическая система) (Searle, 1995).

Статус-функции — ключевой компонент: они наделяют объекты или действия функциями, не зависящими от физических свойств, а от коллективного принятия. Это создает «деонтические силы» — принудительную силу институтов, включая положительные (права, разрешения) и отрицательные (обязанности, санкции) аспекты. Например, статус “президент” наделяет индивида правом вето, обязывая других признавать это (J. Searle, 2010). Принудительная сила здесь — нормативная: она мотивирует поведение через обязательства, возникающие из коллективной интенциональности, а не внешнего принуждения.

Коллективная интенциональность — биологически примитивная способность, позволяющая “мы-интенции” (мы делаем что-то вместе), в отличие от индивидуальной “я-интенции”. Она лежит в основе социальных фактов, которые иерархически строятся: от brute facts к институциональным, с языком как необходимым средством представления статус-функций (Searle, 2006). В поздних работах Сёрл вводит “Status Function Declarations” — декларативные речевые акты, создающие реальность (например, объявление войны), подчеркивая роль языка в конституировании институтов (Searle, 2010).

В русском контексте теория адаптируется для анализа эволюции институтов: конститутивные правила объясняют, как социальные сущности, такие как власть, приобретают принудительную силу через коллективное признание (Гумницкий, 2020). Компоненты теории можно представить в таблице:

Key Citations - Austin, J. L. (1962). How to Do Things with Words. Oxford University Press. - Байдлаева, А. К. (2014). Власть и язык: теория создания социальных институтов. Вестник КазНУ. Серия философия. Серия культурология. Серия политология, 2(48), 78-85. URL - Buekens, F. (2014). Institutions without constitutive rules? In Deconstructing Searle’s Making the Social World (ed. F. Hindriks). Oxford University Press. - Epstein, B. (2015). The Ant Trap: Rebuilding the Foundations of the Social Sciences. Oxford University Press. - Giddens, A. (1984). The Constitution of Society: Outline of the Theory of Structuration. Polity Press. - Guala, F. (2010). The philosophy of social science: Metaphysical and empirical. Philosophy Compass, 5(4), 254-264. - Гумницкий, Г. Н. (2020). Фундаментальная онтология Джона Серля и минимальные условия политического. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология, 55, 5-17. URL - Hindriks, F. (2009). Constitutive rules, language, and ontology. Erkenntnis, 71(2), 253-275. URL - Hindriks, F. (2013). Restructuring Searle’s Making the Social World. Philosophy of the Social Sciences, 43(3), 373-389. - Hindriks, F. (2015). Deconstructing Searle’s Making the Social World. Philosophy of the Social Sciences, 45(3), 363-369. - Lawson, T. (2012). Ontology and the study of social reality: Emergence, organisation, community, power, social relations, corporations, artefacts and money. Cambridge Journal of Economics, 36(2), 345-385. - Miller, S. (2010). The Moral Foundations of Social Institutions: A Philosophical Study. Cambridge University Press. - Никитин, А. П. (2019). Связь языка и культуры в социально-институциональном измерении: решение проблемы в аналитической традиции. Философия и культура, 1, 45-56. - Ransdell, J. (1971). Constitutive rules and speech-act analysis. The Journal of Philosophy, 68(13), 385-400. - Rawls, J. (1955). Two concepts of rules. The Philosophical Review, 64(1), 3-32. - Ruben, D.-H. (1997). John Searle’s The Construction of Social Reality. Philosophy and Phenomenological Research, 57(2), 443-447. - Searle, J. R. (1969). Speech Acts: An Essay in the Philosophy of Language. Cambridge University Press. - Searle, J. R. (1995). The Construction of Social Reality. Free Press. - Searle, J. R. (2006). Social ontology: Some basic principles. Anthropological Theory, 6(1), 12-29. - Searle, J. R. (2010). Making the Social World: The Structure of Human Civilization. Oxford University Press. - Tuomela, R. (2002). The Philosophy of Social Practices: A Collective Acceptance View. Cambridge University Press. - Tuomela, R. (2007). The Philosophy of Sociality: The Shared Point of View. Oxford University Press. - Warnock, G. J. (1971). The object of morality. Methuen. - Wittgenstein, L. (1953). Philosophical Investigations. Blackwell.

Searle’s social ontology distinguishes two kinds of rules: regulative rules, which govern actions that can occur independently, and constitutive rules, which create new kinds of social reality (J. Searle, 1995, 2010). In Searle’s formulation, constitutive rules take the schematic form: \[ X \text{ counts as } Y \text{ in context } C \] where \(X\) is a pre‐institutional entity or action, \(Y\) is a status function, a social role or function assigned to \(X\), and \(C\) is the relevant context or domain (J. Searle, 1995). For example, “putting the ball in the net (\(X\)) counts as scoring a goal (\(Y\)) in a game of football (\(C\))” (J. Searle, 1995). Such rules do not merely regulate pre‐existing behavior; they create new social facts. In Searle’s own words, “institutional facts only exist within systems of constitutive rules” (J. Searle, 1995).

• Constitutive vs. Regulative. A constitutive rule makes a novel institutional action possible, whereas a regulative rule simply prescribes behavior within an already existing framework (J. Searle, 1995). Chess provides a classic example: the constitutive rules of chess create the possibility of the game, whereas a regulative rule would say, for instance, “if you touch a piece you must move it” (J. Searle, 1995).
• Status Functions and Deontic Powers. Under a rule \(X\) counts as \(Y\) in \(C\), \(Y\) is a status function attached to \(X\), and carrying this status typically confers normative powers (rights, obligations, etc.) on the bearer. Thus if a community collectively accepts that certain actions or objects bear status \(Y\), those actions have deontic powers. Searle often emphasizes that constitutive rules imply deontic powers: e.g. a wedding ring (\(X\)) gives someone the status of “married person” (\(Y\)), along with associated rights and duties. In Searle’s framework, linguistic declarations often play a role: he introduces the idea of a Status Function Declaration, a speech act that imposes or announces status functions as binding (J. Searle, 2010).

Searle identifies institutions with systems of constitutive rules. He writes that “an institution is any system of constitutive rules of the form \(X\) counts as \(Y\) in \(C\)” (J. Searle, 1995). Thus, for Searle, political offices, legal entities, money, marriages, etc., exist because underlying constitutive rules assign new status functions to physical or social substrates. These rules are held in place by collective acceptance of the community. In Searle’s view, the syntax “\(X\) counts as \(Y\) in \(C\)” – often called the counts-as locution – succinctly captures the logic of institutional facts.

Searle’s theory posits that social reality is built upon constitutive rules that are creatively implemented: they not only regulate behavior but generate the very phenomena like institutions and roles they describe (J. Searle, 1995, 2010).

1.2.2 Институт как регулятивные правила

Грейф и Кингстон утверждают, что подход институтов-как-правил придерживается функционалистской перспективы — институты отзывчивы к интересам и нуждам своих создателей (Greif & Kingston, 2011). Иначе говоря, институты выполняют функции, угодные их создателям.

Подход институтов-как-правил рассматривает принуждение к следованию правилам отдельно от содержания и процесса формирования правил.

В подходе институтов-как-правил принуждение к следованию правилам имеет «стоимость издержек». И институт определяется как структура правил — формальных и неформальных — и структура принуждения к следованию им.

Несмотря на то, что подход институтов-как-правил рассматривает и правила, и принуждение к их исполнению как структурные элементы института, он ограничивается формированием институтов, а не мотивацией людей следовать правилам. Иначе говоря, принуждение к следованию правилам не рассматривается как мотивация.

В подходе институтов-как-правил иногда выделяют иерархии правил. Например. Остром (ostrom2005?) выделяет 4 вида: операционные, правила коллективного выбора, конституционные, мета-конституционные. Каждый следующий уровень определяет правила выбора правил на предыдущем уровне. К тому же, правила более высокого уровня «дороже» изменить. Это похоже не бесконечный регресс и проблемы охраны охранников, но все равно не решает проблему мотивации.

Согласно Оливеру Уильямсону (williamson2000?), «трансакционные издержки» — это издержки в процессе стратегического взаимодействия, связанные с ограниченной рациональностью и оппортунизмом участников. Важно, что некоторые правила (или «структуры управления») ведут к снижению таких издержек. Эффективность институтов связана с тем, насколько хорошо они минимизируют трансакционные издержки.

На основе эмпирических исследований Элликсон предполагает, что группы, в которых информация циркулирует легко, склонны создавать эффективные неформальные правила (ellickson1991?).

Согласно Остром (ostrom1990?), наиболее эффективные правила создают группы с небольшим числом ответвтенных за решение, большими временными горизонтами и схожими интересами участников.

Согласно Грейфу и Кингстону, исследования Эликсона (ellickson1991?) и Остром (ostrom2005?) показывают проблему немасштабируемости неформальных правил при росте популяции. В качестве примера они приводят eBay, в котором при быстром росте в конце 1990-х механизма доверия продавцу перестало хватать, и руководство ввело формальные санкции против обмана и для разрешения споров (Greif & Kingston, 2011).

В теории Бруссо и Райно (brousseau2008?) новые правила появляются как неформальные, локальные и подвижные порядки, которые «соревнуются» за последователей. Успешные правила распространяются и по мере распространения становятся более глобальными и обязательными, «укрепляясь» в формальные правила. Это совместимо с моей теорией: условные стратегии создают локальные равновесия с дельтой, а по мере роста популяции игр и их связности эти стратегии становятся обязательными.

Поскольку для подхода институтов-как-правил принуждение к исполнению правил — отдельный вопрос от их содержания, поведение, не согласующееся с формальными правилами, автоматически объясняется неформальными правилами (Greif & Kingston, 2011). Однако проблема в том, что неформальные правила иплицитны, и их сложно определить и измерить. Объяснять поведение неформальными правила — неверифицируемо.

Остром (ostrom2005?) отмечает, что много писаных утверждений имеют форму правила, но не влияют на поведение: они — правила-по-форме, но не правила-в-использовании.

Согласно Норту, «ключ к пониманию процесса изменения — в интенциональности игроков, учреждающих институциональные изменения, и в их понимании проблем» (north2005?).

ОСТАНОВИЛСЯ ЗДЕСЬ

1.3.1 Теория правил-в-равновесии

Философы Франческо Гуала и Фрэнк Хиндрикс предлагают синтез правило-ориентированных и теоретико-игровых подходов к институтам (Guala & Hindriks, 2015). Они называют его теорией правил-в-равновесии и говорят, что он может служить унифицированной социальной онтологией.

В этой теории регулятивные правила находятся в координационных равновесиях, символически репрезентированных теоретическими терминами вроде «денег» или «брака» (F. Hindriks & Guala, 2015). Эта теория соединяет подходы, основанные на регулятивных правилах, равновесиях стратегических игр и конститутивных правилах. Первые два являются взаимодополняющими и составляют собственно правила‑в‑равновесии, а третий дополняет его, предоставляя символическую репрезентацию.

Подход, основанный на правилах — это экономические теории, которые мы рассматривали выше. В них правила направляют и ограничивают поведение в социальном взаимодействии. Они — «человечески созданные ограничения» социальных взаимодействий (North, 1990). В социологии традиция трактовки институтов как правил восходит к классикам вроде Макса Вебера (Weber, 1924) и Толкотта Парсонса (Parsons, 2015), и продолжает развиваться сегодня. Равновесный подход рассматривает институты как поведенческие регулярности и, что наиболее важно, как решения проблем координации (традиция Льюиса) и кооперации (традиция институциональной экономики). Подход конститутивных правил видит институты как системы правил, присваивающие статусы и функции физическим объектам и наделяющие их деонтическими силами (традиция Сёрла).

Авторы утверждают, что концепции конститутивных правил и равновесных объяснений, распространённые в экономике, могут быть интегрированы с помощью понятия КР. Их ключевая идея состоит в том, что конститутивные правила не являются онтологически фундаментальными, а могут быть реконструированы из систем регулятивных правил, действующих в условиях координационных равновесий в повторяющихся играх (Guala & Hindriks, 2015).

В КР каждый агент следует условной стратегии вида «если \(X\), делай \(Y\)». Гуала и Хиндрикс отмечают, что это и есть регулятивное правило, как оно встречается у Сёрла (Guala & Hindriks, 2015). Например, два пастуха могут принять стратегии «пасти скот, если находишься к северу от реки» и «пасти скот, если к югу», тем самым решая проблему координации. Стратегия каждого агента эквивалентна регулятивному правилу, предписывающему, что делать при данных обстоятельствах. Следовательно, согласно Гуале и Хиндриксу, институты есть совокупности регулятивных правил, образующих устойчивое КР.

Более того, привычная конститутивная формулировка «X считается Y в контексте C» может быть выведена из регулятивного правила как сокращённая запись. Гуала и Хиндрикс показывают, что, вводя новые институциональные термины, можно преобразовать регулятивные условные конструкции в конститутивную форму:

\[ \text{Участок земли к северу от реки (X) считается *собственностью* племени Нуэр (Y) в контексте локализации соседства племён Нуэр и Динка(C)} \]

По мнению авторов, подход, основанный на правилах, недостаточен, поскольку не может объяснить, почему одни правила соблюдаются, а другие — нет. Чтобы решить эту проблему, необходим равновесный подход, демонстрирующий стратегический характер следования правилам.

Гуала и Хиндрикс иллюстрируют это, сравнивая две парадигмальные игры из теории игр: «дилемму заключённого» и «охоту на оленя».

Хотя взаимное предательство в дилемме заключённого — равновесие Нэша, это не социальный институт, поскольку оно не является самоподдерживающимся из‑за независимости стратегий игроков. Напротив, обоюдное решение охотиться на оленя, а не на зайца (оба варианта также являются равновесиями Нэша) — это уже институт, поскольку для достижения большего совместного выигрыша требуется, как пишут Гуала и Хиндрикс, корреляция стратегий игроков. Последнее означает, что стратегия является «очевидной» и выгодной для игроков, что и объясняет, почему одни правила соблюдаются, а другие — нет.

Однако, как отмечают авторы, понятие коррелированных стратегий игроков как объяснительный принцип устойчивости институтов также недостаточно, поскольку слишком широко. Авторы приводят пример решения проблем координации животными с помощью коррелирующих устройств при отсутствии институтов. Например, самцы бабуинов, львов, ласточек, бабочек и других видов демонстрируют поведенческую модель, которую можно описать в терминах КР: самцы патрулируют территорию для спаривания с самками и вступают в ритуальные бои с нарушителями при встрече. Эта пара стратегий минимизирует возможный ущерб для обеих сторон и позволяет доминирующему самцу занимать территорию и спариваться (smith1982?).

Согласно авторам, различие между «животными конвенциями» и человеческими социальными институтами заключается в спектре сигналов, на которые можно реагировать. Набор сигналов, на которые могут реагировать животные, значительно уже, чем у людей, из‑за тесной связи стимула и реакции, необходимой для достижения координации. Однако, как отмечают Гуала и Хиндрикс с опорой на идеи Кима Стерельны (Sterelny, 2003), люди способны разъединять стимул и поведение с помощью репрезентации окружающей среды, обусловливающей поведение. Иначе говоря, люди, по мнению авторов, способны изобретать и следовать различным правилам при наличии одного и того же коррелирующего устройства.

Правила — это репрезентации стратегий в заданной игре. Эти репрезентации не только служат символическими маркерами свойств равновесий, но и значительно экономят когнитивные усилия. Подводя итог учёту правил‑в‑равновесии, как отмечает экономист Масахико Аоки, на идеи которого опираются Гуала и Хиндрикс:

«Институт — это самоподдерживающийся, салиентный паттерн социального взаимодействия, репрезентированный значимыми правилами, которые знает каждый агент и которые инкорпорированы как разделяемые агентами убеждения о способах разыгрывания игры» (Aoki, 2007, p. 6).

Тот же Аоки очерчивает институт как двухуровневую систему, где стратегический выбор агентов создаёт объективное состояние игры, это состояние выражается публичной репрезентацией, эта репрезентация способствует формированию ожиданий и верований, которые служат источником стратегического выбора агентов (Aoki, 2011). Гуала и Хиндрикс согласны с такой механикой функционирования института:

--------------------                  --------------
стратегический выбор    создаёт →     состояние игры
--------------------                  --------------
         ↑                                        
     мотивирует                         выражено как 
                                             ↓
------------------                    -----------------------
верования/ожидания    ← выведены      публичная репрезентация
------------------         из         -----------------------
   ИНДИВИД                                  ОБЩЕСТВО

В ответ на теорию правил-в-равновесии Cёрл утверждает, что для конститутивных правил необходима нормативность, и конститутивные правила принципиально несводимы к регулятивным. поскольку между ними есть онтологическая разница (J. R. Searle, 2015). Гуала и Хиндрикс же защищают позицию, что конститутивные правила фактически выводимы из регулятивных и, следовательно, редуцируемы к последним (F. Hindriks & Guala, 2015).

Сёрл считает, что чтобы действительно редуцировать конститутивные правила к регулятивным, нужно показать, как регулятивные правила на одном «уровне» генерируют деонтоические силы «на уровень выше». Сёрл считает, что это невозможно. Однако как мы покажем в Главе 4, это может быть возможным.

Важно, что Гуала переосмысляет проект Серла в теоретико-игровых терминах, не отказываясь от его интуиций. Он признаёт, что институциональные статусы влияют на то, как мы классифицируем мир и действуем в нём, но настаивает, что эти статусы всегда согласованы с поведенческими регулярностями, выраженными как КР. Тем самым акцент Серла на конструкции “counts-as” можно восстановить как эпифеномен координации — кажущуюся творческую силу языка¹⁵, которая в действительности является не более чем эффектом коррелированных стратегических профилей. Как формулируют Гуала и Хиндрикс:

“язык — лишь одно из множества координационных устройств и не обладает большей творческой силой, чем подбрасывание монеты или любое другое событие, которое игроки могут использовать для координации своих решений” (Guala & Hindriks, 2015).

Гуала и Хиндрикс утверждают, что нормативные аспекты можно моделировать как модификации выигрышей базовой игры, аналогичные \(\delta\)-параметрам у Остром (Crawford & Ostrom, 1995). Нормативное правило добавляет стимулы или санкции, делающие определённые действия — например, кооперацию — более привлекательными. На практике это означает, что если агенты получают «право» или несут «обязанность», мы представляем это, вставляя издержки или выгоды в матрицу выигрышей. Это преобразует игру с ненулевой суммой в координационную игру, где эффективное равновесие становится более заметным.

Гуала показывает, что добавление таких нормативных издержек может создавать новые равновесия, ранее отсутствовавшие, или делать социально оптимальный исход устойчивым. Важно, что эти модификации не требуют введения отдельной онтологической категории помимо стандартных инструментов теории игр. Нормативные силы просто становятся частью равновесной структуры: они обеспечивают координацию, изменяя стимулы. Гуала и Хиндрикс демонстрируют, что любое статусное правило — например, право пользоваться, передавать или исключать — может быть переформулировано как регулятивное правило после включения нормативных полномочий.

По сути, Гуала и Хиндрикс поддерживают трансформационный взгляд: любой институт, описываемый конститутивным правилом, может быть равным образом описан как набор регулятивных норм, включающих необходимые разрешения и запреты. Само существование статуса \(Y\) просто обозначает определённые равновесные отношения между агентами, стоящие «за ним». Переводя статусные функции Серла в терминологию равновесий, унифицированная онтология связывает институциональные «долженствования» со стратегической координацией.

1.3.2 Критика теории правил-в-равновесии

Несмотря на свою инновационность, теория Гуалы и Хиндрикса не лишена критики, поскольку сведение конститутивных правил к равновесиям, по мнению оппонентов, упускает важные аспекты социальной реальности.

Переоценка роли координации

Ванершрааф критикует ПвР за слишком широкую трактовку институтов и отсутствие механизмов коррекции неравновесных состояний (Vanderschraaf, 2017). С его точки зрения, координационные равновесия не вполне отражают суть институтов: не все конвенции — социальные институты, поскольку последние предполагают права, обязанности и несимметричные роли.

Чтобы показать, что не все конвенции — институты, Вандершрааф использует игру на доверие. В ней Клиент либо доверяет Инвестору свои деньги в размере 1 единицы (\(T\)), либо нет (\(M\)). Если Клиент доверяет, Инвестор использует эти деньги, чтобы создать \(2\alpha \gt 2\) и после этого либо сотрудничает (\(C\), cooperate) c Клиентом, деля с ним выручку поровну, либо нет (\(D\), defect), забирая всё себе.

Ожидаемо, что в такой конфигурации игроки будут следовать неэффективному равновесию (\(M\), \(D-if-T\)), поскольку \(D\) — строго доминирующая стратегия Инвестора, если клиент выбирает доверять (\(T\)), поскольку это классическая «Дилемма заключенного».

Чтобы равновесие стало эффективным, считает Вандершрааф, нужен институт. Для этого он расширяет игру на доверие, следуя идее Роберта Таделиса (tadelis2013?). В ней Инвестор может либо зарегистрироваться (\(R\)) у Гаранта за стоимость \(\epsilon \in (0,1)\), либо нет (\(N\)). Если Инвестор регистрируется, то он платит защитный депозит \(d \gt 2\alpha\) Гаранту, который затем следит за сделкой между Клиентом и Инвестором. Если Клиент доверяет, а Инвестор обманывает, то Гарант забирает депозит Инвестора себе. А если Инвестор не обманывает, то Гарант возвращает ему депозит.

В такой конфигурации обманывать Клиента Инвестору становится невыгодно, поскольку защитный депозит превышает возможный выигрыш от обмана. А регулятивные правила Клиента (\(R_C\)) и Инвестора (\(R_I\)) выглядят так: \[ \begin{gathered} R_I: \text{R then C if T} \\ R_C: \text{T if R, M if N} \end{gathered} \] Вандершрааф называет подобную конфигурацию «открытым институтом», поскольку роли Клиента и Гаранта не связаны между собой и следуют своим стратегиями автоматически. Для «закрытого института» нужны дополнительные механизмы, регулирующие случаи, когда Клиент не доверяет Инвестору, даже если у того есть регистрация с Гарантом, или если Гарант забирает себе депозит даже у честного инвестора.

Наша позиция близка к предложению Вандершраафа и критикует ПвР на подобных основаниях, однако у него не вполне ясна роль конститутивных правил в контексте унифицированной социальной онтологии. Если Гарант и есть институт, то как это укладывается в формулу «X считается Y в контексте C»?

Эдуин критикует ПвР за переоценку координации как основы института (Hédoin, 2016, 2021). Хотя теоретико‑игровой подход Гуалы предлагает элегантную и экономную модель институтов как координационных равновесий, в конечном счёте она слишком «тонка», чтобы охватить полную социальную онтологию институтов. Конструктивный тезис Эдуина призывает к более широкой, нормативно насыщенной и исторически укоренённой рамке, которая признаёт институты как конституирующие предпочтения и идентичности агентов, встроенные в социальные и культурные контексты и наделённые нормативными силами, порождающими подлинные обязательства.

Подобный более богатый подход призван объяснить не только то, как институты решают проблемы координации, но и то, как они формируют социальную жизнь на фундаментальном уровне. Основная новая идея состоит в том, чтобы сделать экзогенные предпочтения эндогенными, где равновесия не отражают предпочтения агентов, а формируют их. Например, институт брака меняет то, как индивиды ценят отношения, а не только то, как они координируют поведение. Это измерение отсутствует в подходе Гуалы, основанном на матрице выигрышей.

• добавить критику бинмора и других из симпозиуема
• добавить критику из новой статьи (посмотреть researchrabbit)

Хотя указанная критика высвечивает важные недостатки теории правил‑в‑равновесии, большинство её авторов не углубляются достаточно, чтобы увидеть проблему в самой структуре этой теории, которая влияет на её объяснительную силу.

1.3.3 Глубокая проблема: соотношение правил и равновесий

Корень проблемы, по моему мнению, глубже — в отношении между правилами и равновесиями в теории Гуалы. Аргументируя унификацию институтов как правил и равнвовесий, Гуала исходит из недостаточности каждого элемента по отдельности: правила могут не иметь принудительной силы и не соблюдаться, а равновесия описывают слишком большой класс феноменов — например, решение территориальных споров у животных (Frank Hindriks & Guala, 2015).

Решение Гуалы — приравнять регулятивные правила вроде «стой на красный, иди на зеленый» к условным стратегиям агентов в играх. Точнее, он говорит, что это два взгляда на одну и ту же сущность: с точки зрения действующего агента это правила, а с точки зрения наблюдателя — условные стратегии, ведущие к коррелированному равновесию (Guala & Hindriks, 2015). Правила, по утверждению Гуалы, «неотъемлемы для достижения равновесий, формирующих институты» (Frank Hindriks & Guala, 2015, p. 463, курсив мой), то есть логически им предшествуют. Однако в другом месте Гуала говорит, что правила — это «репрезентации стратегий <…>, которым должно (ought) следовать в игре» (Frank Hindriks & Guala, 2015, p. 467, курсив мой). При этом долженствование (принудительный характер институтов) следует из инструментальной рациональности КР — игрокам не выгодно отклоняться от стратегии, предложенной устройством корреляции. Сам Гуала признаёт, что это «слабая нормативность» инструментальной рациональности, а не деонтические силы в полной мере, как это есть у Сёрла (Guala & Hindriks, 2015).

Теория Гуалы создаёт круг в определении: правила помогают агентам достичь равновесий и одновременно репрезентируют уже существующие стратегии, которым необходимо следовать в игре, а нормативность возникает из равновесия. Неясно, что онтологически первично — правила или равновесия, и откуда и почему возникает нормативность. Всё это затрудняет определение онтологии социального института.

Для Гуалы именно правило как репрезентация равновесия мотивирует поведение. Грейф и Кингстон говорят, что это не необходимо (Greif & Kingston, 2011).

Во второй главе я подробно рассматриваю отношение между правилом и равновесием в теории Гуалы.

<!–> Устойчивые институты требуют структур обеспечения санкций, плотность которых пропорциональна информационной хрупкости поддерживаемого равновесия.–>